«Свобода у нас впереди» Самую знаменитую газету ГУЛАГа критиковали заключенные и цензоры. О чем она писала?
В самом начале 1930-х годов, незадолго до появления Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря, в СССР начала выходить газета «Перековка». Как и во многих других советских изданиях того времени, там публиковали материалы о перевыполнении плана, карикатуры на тунеядцев и стихотворения о прославлении труда. Правда, распространялась эта газета только в лагерях, а создавали ее сами заключенные. О чем они писали и почему «Перековка» всех раздражала, разбиралась «Лента.ру».
«Лучшая тюремная газета»
В 1920-е годы на архипелаге Соловецких островов был основан печально известный Соловецкий лагерь особого назначения (он же СЛОН, он же Соловки), на котором советские власти обкатывали использование труда заключенных. Через лагерь прошло немало представителей творческой интеллигенции, и именно в нем в 1925 году стала выходить предшественница «Перековки» — еженедельная газета «Новые Соловки».
Как вспоминал один из создателей газеты, заключенный Николай Литвин, «Новые Соловки» рождались на «завалящей» маленькой американской печатной машине, привезенной в лагерь последним пароходом в декабре 1924 года. При этом самыми деятельными сотрудниками газеты, по его словам, поначалу были «шпанята» — то есть содержащиеся в Соловках несовершеннолетние.
«По вечерам в одной из комнат управленческого дома собирались и толковали о будущей газете. Сходилось несколько человек, среди которых еще не было ни одного старого газетчика. Складывали и перекладывали большой чистый газетный лист. Прибавляли и убавляли формат, хотя он был уже раз навсегда пригнан скромной рамой американки», — Николай Литвин, заключенный Соловецкого лагеря, один из создателей газеты «Новые Соловки»
«Новые Соловки», пусть и не отступали от партийной линии и задач лагерей, все же выглядели довольно нейтральным и разносторонним изданием. Лагкоры (то есть лагерные корреспонденты) рассказывали о погоде, экономике СССР, сетовали на распространенность после Первой мировой войны беспризорников, обращали внимание на проблему алкоголизма в лагере и рассуждали о том, почему театральные постановки на Соловках вопреки всем стараниям причастных не выходят за пределы «средних».
Здесь не цветут весною розы,
Не слышно трели соловья,
И над рекою у березы
Сидеть не буду с милой я!..
Но все ж прекрасен север дикий
Своей особой красотой.
Своею ночью бледноликой,
Что спорит с утренней зарей.
— Л. Леонидов стихотворение из выпуска «Новых Соловков» за июль 1930 года.
Газета рассказывала и об истории Соловецкого монастыря, несмотря на антирелигиозные настроения в СССР, а иногда даже позволяла себе поиронизировать над советскими реалиями. Так, в одном из номеров опубликован шуточный рассказ Юрия Казарновского о выдуманном «лирическом поэте» Пузикове, стихотворение которого о любви к природе сначала подверглось критике за «буржуазность» и отсутствие призывов к труду, а когда автор переделал его, восхвалив «трудовую зарю» и «веселый полет пилы», — за неискренность.
Любопытно, что читатели и лагкоры «Новых Соловков» могли вступать в дискуссии друг с другом на страницах газеты — например, в выпуске за январь 1926 года автор подверг критике статью о вреде объединения в лагерях заключенных, осужденных по уголовным статьям.
«Коллектив уголовников нужен, польза от него налицо, на наших глазах за время его существования в среде уголовников выявилось немало талантливых самородков, которые без коллектива заглохли бы», — поспорил с этим мнением другой лагкор.
«Это была лучшая тюремная газета», — так о «Новых Соловках» писал историк Илья Герасимов в книге «Нулевые. Степень. Письма»
Судя по данным Национальной электронной библиотеки, «Новые Соловки» просуществовали как минимум до лета 1930 года. Однако в последние годы творческий тон газеты, когда-то выступавшей отдушиной для лагерной интеллигенции, все очевиднее менялся в сторону агитационного.
Осенью 1930 года на смену «Новым Соловкам» пришла «Перековка», а еще через год на базе Соловков организовали Беломорско-Балтийский лагерь, где газета и продолжала выходить. Кроме того, позднее у «Перековки» появилась отдельная редакция в Дмитровском лагере. Газета, выходившая там, носила название «Перековка Москва-Волга» и по смысловому содержанию мало отличалась от своей беломорско-балтийской родоначальницы.
«Переплавить и перековать»
«До лагеря: пивная, улица, сноровка — очистить ближнего карман. В лагере: завод, учеба, "перековка", ударник, темпы, промфинплан», — сообщал первый номер «Перековки», который вышел в октябре 1930 года.
Подпись сопровождалась карикатурой: человек до лагеря был изображен разнузданным маргиналом с сигаретой во рту, а в лагере — крепким и деловитым рабочим.
В этом же номере было опубликовано стихотворение. В нем заключенным, которые будут упорно трудиться в лагере, предрекали возвращение в новый мир и новый дом, а рядом крупным шрифтом значилось назидание, уже прозой: «Ударник борется с прогулами и расхлябанностью в предприятии, борется за максимальное уплотнение рабочего дня».
Ударник, смелей, вперед!
Ударник, вперед веди!
Сроков растает лед,
Свобода у нас впереди.
— Лапов, стихотворение, опубликованное в первом номере «Перековки».
«Ударными темпами поможем общей стройке страны и выполнению Пятилетки в четыре года!», «Мы не должны закрывать глаза на свои промахи и недостатки», — также призывали в первом выпуске газеты.
Впрочем, цель пропагандировать упорный труд «Перековка» сразу же открыто обозначила: газета намеревалась бороться за выполнение производственных планов и за укрепление трудовой дисциплины.
Труду газета приписывала способность исправить бывших нарушителей закона и вернуть их в лоно Родины образцовыми гражданами.
«Только при общей поддержке и внимании "Перековка" сумеет по-настоящему оправдать свое название — переплавить и перековать в трудовой кузнице лагерей временно оторвавшихся граждан великой семьи трудящихся», — писало издание.
Бывшие нарушители закона в лагерях строят мир, в котором их преступления уже будут невозможны — так писал в своей статье для «Перековки» репрессированный ростовский поэт Юрий Казарновский. В качестве примера он приводил одного из заключенных — некоего Гришку Косого, который в лагере из обчищателя касс и завсегдатая милиции превратился в ударника, а после выхода на свободу решил стать образцовым рабочим и жениться.
«Не будучи в силах переделать своего прошлого — они делают будущее, — утверждал Казарновский. — Сейчас Гришка Косой открыл свою последнюю кассу, в которой лежали самые большие ценности изо всех им находимых в этих угрюмых стальных особях: звание рабочего, звание ударника, звание строителя социализма».
«Как я исправилась», «Из штрафников в передовики», «Почему я был симлодом», «Их перевоспитал коллектив», — вот некоторые другие заголовки «Перековки». А один из заключенных в своей заметке даже рассказал, что его исправлению способствовала именно газета — по словам автора, в прошлом он был «отъявленным отказчиком и бездельником», однако благодаря критическим статьям «Перековки», бичевавшим разгильдяев, устыдился и стал упорно трудиться.
Никакие ветра нашу кровь не остудят,
Мы в труде переплавим себя как руду.
Нас стальные чекисты выводят в люди
И всегда, и везде мы готовы к труду.
— Михаил Пронин, из выпуска «Перековки» за 1935 год к 18-летию Октябрьской революции.
«Наблюдается вшивость»
Помимо пропаганды перевоспитания посредством труда, «Перековка» служила источником новостей — из газеты можно было узнать об успехах тех или иных бригад и отрядов, о нововведениях в лагерях, подготовке к различным культурным мероприятиям. Немало внимания уделялось и самокритике — лагкоры сетовали на недостаточный темп работ, не оправдывающий возлагаемые на заключенных советским руководством надежд.
Нередко публиковались обещания тех или иных бригад и отрядов досрочно выполнить план и превысить свои показатели — часто это было приурочено к крупным событиям, таким как праздники или визит на стройку партийных деятелей.
«Наша задача — не только быстро строить и даже не только хорошо строить, но и строить дешево. Не только не вылезать из рамок смены, но и, наоборот, экономить по всем статьям расхода», — «Перековка», бюллетень за май 1932 года
Кроме того, редакция просила заключенных экономить воду («контроля нет, льем сколько вздумаем»), вовремя чинить одежду и сушить обувь. Утверждалось, что такой подход к повседневным делам сэкономит государству крупные суммы.
«Мы много вреда приносим стране, то есть самим себе, разными мелочами», — поясняли в «Перековке».
На самом верху передовицы «Перековки» значился лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Затем он изменился на «Труд в СССР — дело чести, дело доблести, дело славы и геройства».
Из новостей за пределами лагеря, как правило, публиковались самые громкие — «Перековка» оповестила о смерти физиолога Ивана Павлова, освещала «первый московский процесс» — суд над бывшими партийными деятелями Каменевым и Зиновьевым, которым вменяли в том числе подготовку покушения на Сталина. Из зарубежных событий часто освещались проблемы у стран Запада (рабочих в Германии «хватают за горло», покупательская способность в Америке сильно сократилась, всеобщее обнищание масс в капиталистических странах), их политика в отношении СССР (иностранный капитализм работает над борьбой с советским ввозом).
Заключенные же могли жаловаться в «Перековку» на различные проблемы, начиная от грязи в бараках и заканчивая халатностью и самодурством непосредственных начальников.
«Несмотря на то что рабочие неоднократно обращались к десятнику Холмушину с предложением сделать трап в вагон, он их просьбы не исполнил, и в результате один из рабочих сорвался и вышел из строя», «Даешь струнный оркестр — деньги мы заработали и сдали в бухгалтерию, а инструментов до сих пор не получили», «Совершенно нет бани. <…> Наблюдается вшивость», — рассказывали заключенные (зачастую по понятным причинам они подписывались псевдонимами).
Многие также возмущались из-за бездушного обращения с лошадьми, призывали беречь этих животных и даже дать им выходные дни.
«В лагере [в Кандалакше] нет минимальных удобств: рукомойники помещены под открытым небом, уборная находится далеко от барака, а чтобы попасть в нее, нужно перепрыгивать через канавы и путаться в оттяжках радиомачт», — жалоба в «Перековке»
Другая жалоба касалась парикмахеров. Ее автор утверждал, что они целый день пьют чай, спорят, делят деньги и торгуются. А другой заключенный сетовал на негативное отношение к лагкорам: по его словам, на лагерных журналистов постоянно сыпятся «маты и прочие эпитеты».
«На командировке 22-го километра стрелок Бунаев сильно-сильно блатной — не хочет выполнять распоряжения начальства», — жалоба в «Перековке»
«Может довести до отчаяния»
«В быстром и могучем росте людей меня убеждает чтение вашего журнала "На штурм трассы", ваших газет "Перековка" и "Каналоармейка". Следя за этими литературными явлениями, я вижу, как они становятся все лучше, деловитее, грамотнее и талантливей», — так писал в редакцию газеты «Перековка Москва-Волга» Максим Горький.
Прошедшие через лагеря представители интеллигенции об издании отзывались в ином тоне. Писатель Иван Солоневич, содержавшийся в Белбалтлаге, утверждал, что постоянная редакция «Перековки» состояла из «16 полуграмотных лоботрясов», которые пользовались широкими привилегиями и «возможностями самого широкого шантажа». При этом публикации газеты он называл враньем.
«[Издание] в сущности решительно никому не было нужно и содержалось исключительно по большевистской привычке к вранью и доносам», — Иван Солоневич, писатель.
«Если на воле советский читатель впадает от советской прессы в тоску и уныние, то в лагере эта газетка может довести до отчаяния», — критиковал «Перековку» прошедший через Соловки зоолог Владимир Чернавин.
По его словам, материалы в газете представляли собой либо «безудержную похвалу и лесть начальству», либо «требования обнаружения виновных».
Жалобы заключенных в газете он называл доносами и утверждал, что многие из таких сообщений не печатались, а сразу передавались в информационно-следственный отдел (ИСО) лагеря. Кроме того, как утверждал Чернавин, заключенные были обязаны подписываться на «Перековку», которую он сам считал «грязной брехней».
«По внешнему виду она [«Перековка»] очень напоминает захолустную советскую газету: те же лозунги, модные словечки и крикливые заголовки», — Владимир Чернавин, зоолог.
«Перековку» можно обнаружить и на страницах солженицынского произведения «Архипелаг ГУЛАГ». Правда, там издание описано чуть менее резко, чем у других авторов.
«Общелагерная газета "Перековка". Ее лозунг: "Потопим свое прошлое на дне канала!" Ее призыв: "Работать без выходных!" Общий восторг, общее согласие!» — писал Солженицын о газете.
При этом «Перековка» (как и некоторые другие лагерные издания) вызывала недовольство не только лагерной интеллигенции, но и цензоров. Карельский Главлит, как писал в своей книге «Советская цензура в эпоху тотального террора» библиограф Арлен Блюм, не раз делал замечания по поводу «идейно-политической невыдержанности и разглашения гостайны» в «Перековке» и других лагерных изданиях.
Кроме того, цензоры были недовольны тем, что в лагерной прессе публиковались данные о количестве заключенных, рассказывалось о вшивости в бараках, что, по мнению Главлита, искажало действительность.
Как жаловался в письме в Москву глава карельской цензуры, на требования подвергнуть все печатаемые материалы контролю Главлита Беломорско-Балтийский комбинат (ББК, был создан на базе Белбалтлага после открытия канала) отвечал отказом. Но, как отметил Блюм, попытка ГУЛАГа вывести лагерные издания из-под цензуры Главлита все же провалилась — в столице одобрили контроль цензурным органом всех издававшихся в ББК газет.
***
Свидетельница сложной и трагической страницы истории СССР, «Перековка», судя по сохранившимся в музеях выпускам, просуществовала как минимум до 1936 года. Точная дата ее исчезновения не называется. Впрочем, найти объяснение тому, почему феномен лагерной прессы, не только вызывавшей недовольство самих заключенных, но и доставлявшей неудобство их начальству, стал исчезать именно в те годы, довольно легко.