"РГ" публикует главу из нового романа Сергея Шаргунова "Попович"
Сергей Шаргунов давно не радовал читателей своими новыми произведениями. В последнее время он не раз рассказывал, что работает над книгой о писателе, сценаристе, признанном мастере короткой прозы Юрии Казакове. А вот о новом романе автор практически не говорил. Новинка от лауреата премии "Большая книга" и других литературных наград Сергея Шаргунова готовится к выходу в "Редакции Елены Шубиной" и будет называться "Попович". Это история взросления мальчика-подростка в современной семье священника. "РГ" с разрешения автора и издательства публикует одну из глав нового романа, который ждем в 2026 году.
***
Лука пошёл к алтарю бесшумным шагом по мраморным полированным плиткам.
Он шёл, чуя сладостный цветочный запах: крупные лилии сочно белели из высоких керамических ваз рядом с иконами… От этих цветов белоснежные своды и стены казались белее обычного.
Вообще, Лука мог бы пройти по храму с закрытыми глазами.
Он знал и помнил всё: заупокойный золотой Канон, где свечи шепчутся и тают отлетающими душами, и тусклый образ Богородицы в глубине киота, и мозаику, выложенную цветными острыми камешками в другом, малом, затенённом сейчас приделе - смиренные Борис и Глеб на вздыбленных конях… И редкие - сумрачными проталинами - старинные росписи на выбеленных сводах. Лука с детства мог показать, где кто изображён, и рассказать историю каждой фрески.
Он шёл параллельно ковровой дорожке, которая достигала середины храма и покрывала квадратное возвышение - кафедру, предназначенную для архиерея, с седалищем без спинки, обитым багряным бархатом.
Уже на солее кто-то резво пырнул его пальцем в спину. Понимая, что это подоспел Тимоша и не оборачиваясь, Лука надавил на дверь алтаря.
В алтаре они, размашисто крестясь, троекратно, соперничая в скорости и не уступая друг другу, сотворили земные поклоны.
- И укрепи мя в предлежащую службу Твою, да неосужденно предстану страшному престолу…
Снаружи, со стороны царских врат доносились входные молитвы, которые наборматывал отец, вышедший на солею.
- Простите меня, отцы и братия! - выдохнул он сокрушённо, и ответом ему как всегда был растроганный ропот прихожан.
Он влетел в алтарь, обдав сыновей тёплым воздухом, расцеловал престол и, расстегнув пуговицу на вороте, сбросил рясу на руки подскочившему к нему седому пономарю Степану.
Отец принялся торопливо облачаться, тихо молясь и целуя отдельные части одеяния.
Облачение было голубым, как и полагалось в Богородичный праздник.
Лука и Тимоша тоже сняли с вешалок пошитые по их росту, приятно скользящие и прохладные стихари и уложили на столике: сначала заломив крылья рукавов, потом дважды сложив пополам, и сделав похожими на пышные пироги.
- Благослови, владыка! - вырвался первым Тимоша.
"Это не игра", - порой серчал отец, заметив, что они соревнуются, кто будет первым, но сейчас он безмолвно рассёк воздух красиво сложенной десницей, опустил её на крест, белевший поверх тканного пирога, и мальчик чмокнул родную руку.
Тимоша с вызовом глянул на брата и бросился в пучину стихаря. Запутавшись в рукаве, чуть его не порвав, он тут же вынырнул из ворота, гордо разглаживая складки и одёргивая полы, маленький и рыжий. "Неужели ему уже двенадцать?" - подумал Лука, безучастным видом показывая, что не собирается спешить.
Он ещё повременил и привычным движением погрузился в своё ангельское облачение, пронизанное острыми солнечными нитями и местами заляпанное воском.
Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался как обычно кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое - гордыня, долгоспание… - в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный.
Они даже не заметили, как в алтаре возник ещё один человек в подряснике. Он уверенно проследовал к престолу, приложился к его краю, и, развернувшись, направился к настоятелю.
Лука смотрел на него с любопытством: невысокий и плотный, вьющаяся чёрная борода, круглая, почти лысая голова, сумрачные глаза с тёмными мешками под ними.
Отец Андрей предупредительно потянулся к человеку навстречу, и тот облобызал его.
Понизив голос, принялся что-то доверительно рассказывать, как будто тоже каялся. Донеслись слова: "монах, монастырь…"
Луке показалось, что от повыцветшего подрясника, залатанного на рукаве лиловыми нитками, пахнет палёным.
- Понимаете, вы в такой день к нам попали, - с неловкой улыбкой разъяснял отец. - Не только праздник, но и архиерейская служба. Но вы не уходите, вы тут постойте, помолитесь, а после литургии приходите к нам на трапезу, поговорим…
- Спаси Христос! - монах широко улыбнулся, так что в углах его глаз возникли острые лучики морщинок.
- Едет! - в алтарь ворвался долговязый иподьякон, и потряс над головой мобильником.
Весть вмиг облетела храм: заволновались и загудели прихожане.
Лука и Тимоша переглянулись, по-братски стукнули кулаком о кулак и заспешили за отцом, поведшим отряд в облачениях сквозь народ - по ковровой дорожке.
На улице было по-прежнему гадко и ветрено, в сыром воздухе мелькали колючие брызги, но казалось, всё расцвечивает невидимая краска праздника. Луку и Тимошу вечно утепляли, в такую погоду запрещали ходить без шапки, но только не сейчас. Бог ведь не попустит простыть своим служителям, так же, как нельзя заразиться, причащаясь с чумным из одной чаши. Братья ёжились в тонких стихарях, но этот холод ожидания бодрил мышцы и подстёгивал нервы.
Под торжественный перезвон колоколов остановилась чёрная машина, из нее выдвинулся посох, ощупывающий тротуар, показался чёрный клобук, и постепенно выбрался владыка целиком. На груди у него раскачивалась панагия - круглый медальон с иконкой Богородицы. Это был грузный человек, на вид гораздо старше их отца, с щекастым бледным лицом, сужавшимся книзу, и длинной узкой посеребрённой бородой.
Несколько девочек в белых и голубых платочках, дочки прихожан, робко протянули ему каждая по лилии, которые он, благосклонно улыбаясь, передал проворному иподьякону, и двинулся дальше, по ковру, внутрь храма, с коричневатым следом пыльцы на шёлковом отвороте рукава своей широкой рясы.
Едва архиерей вступил в храм, два иподьякона ловкими, заправскими движениями набросили фиолетовую мантию ему на плечи.
Тёмный посох теперь заменил золотистый глянцевитый жезл с металлическими ручками-змеями, жадно глядевшими друг на дружку, с язычками-стрелами в разинутых пастях.
Архиерей прошествовал до царских врат, при этом шлейф его мантии придерживал один из прислужников.
Поднявшись на солею, он трижды благословил народ перекрещенными рукой и жезлом.
- Исполаете деспота! - загремел хор. - Исполаете деспота!
Пение, в котором Луке всегда мерещилось что-то кровожадно-грозное, хотя он знал, что это просто пожелание владыке долгих лет жизни.
А тот, придерживаемый под локти, уже переместился на кафедру, и замер на круглом коврике под ликующие песнопения хора, позволяя себя разоблачать и облачать… Закружились в таинственных танцах подступавшие и отступавшие, а вместе с ними клобук, мантия, подсакосник, епитрахиль, серебряные поручи… "Как они всё запоминают? - подумал Лука, моргая от этой завораживающей круговерти, - Нельзя сбиться, ошибиться, невозможно упустить ни одну деталь…" Архиерей высоко воздел руки, словно сдаваясь в плен. Иподьякона, сосредоточенные и скорые, заматывали их с двух сторон по часовой стрелке белыми тесёмками…
На подносе подплыла большая, как вторая голова, митра-корона. Он с натужностью тяжеловеса водрузил её на себя.
Один иподьякон вытащил бороду владыки из-под сакоса, а другой, наоборот, заправил его затылочные волосы.
- Благословенно царство Отца и Сына, и Святаго Духа… - услышав слабый и благоговейный голос отца, Лука поспешил в алтарь.
Там, в углу, у приоткрытого окна, забранного решёткой, широко крестился новоприбывший монах.
Лука нырнул в укрытие между каменными белыми стенами, и выглянул из выреза над низкой арочной дверью. Его взгляд пролетел к середине храма, где молодые паладины продолжали загадочный церемониал возле своего владыки.
Один склонился с серебряным блюдом и кувшином, и белым полотенцем на плечах. Другой выхватил кувшин и стал поливать деспоту его сложенные ладонями вверх руки…
В кармане запульсировал мобильник.
Это был Егор из класса, он уже перестал звонить, и теперь писал:
- Ты где?
- Сегодня праздник, - написал Лука и добавил смайлик с высунутым языком.
Вообще-то сегодня, в понедельник была контрольная по алгебре.
- Прогульщик! - ответил друг.
- Нехристь!)) - написал Лука.
- Опять в телефоне?! - заглянул в укрытие Тимоша, злорадно грозя кулаком.
- Ты что, шпион? - Лука быстро схоронил мобильник в прорезь стихаря и, передразнивая, тоже погрозил брату.
Несколько лет назад, когда Тимоша был несмышлёным забиякой, Лука его сдерживал и воспитывал, читал вслух жития святых, объяснял, что нельзя, а что обязательно. Раньше Лука наставлял его, укреплял в вере, и цыкал и щипался, если он озорничал в церкви. А потом что-то незаметно поменялось, и теперь уже Тимоша цыкал на Луку.
Словно бы назло брату, Лука не спешил покидать укрытие.
Он перевёл взгляд на хор, распевавший прямо за дверью. Им было не до него: они разевали рты и переворачивали листы, а маленькая востроносая регентша всплёскивала руками. Сегодня они пели громче и торжественнее обычного. Он наблюдал совсем-совсем вблизи их тревожные и одновременно отрешённые лица, пока они на разные голоса ткали одну протяжную пряжу…
Тем временем в алтаре стало тесно и суетно - владыка Гавриил вступил в царские врата, и затем набилась его свита.
Лука подобрался поближе к гостю, который на горнем месте уселся на кресло, покрытое голубой парчой, чуть запрокинув спокойное, как бы сонливое лицо к огонькам семисвечника.
- Кадило! - повелительно бросил кто-то из свиты.
Обжигающее слово подхватил местный дьякон, перекинул пономарю Степану, а тот - Луке и Тимоше. Они привычно устремились к электронагревателю.
Лука уложил круглый брикет угля на раскалённые докрасна извивы решётки.
Братья, нагнувшись к самому жару, голова к голове, задули изо всех сил, взметая чёрную пыльцу.
Отец предпочитал модернистскому химическому углю старый-добрый, фундаменталистский, что, разумеется, затягивало дело.
Лука перевернул брикет латунными щипцами, и они снова принялись отчаянно дуть.
Тимоша вздёрнул крышечку кадила за звякающие цепочки. Лука, зажав щипцами, отправил в тёмную чашечку горячий кругляш.
- Дай сюда! - шёпотом прикрикнул Лука на брата, который зачерпнул несколько крохоток ладана дрожащей чайной ложечкой и мешкал, решая, куда их сыпать.
Над кадилом навис лысый монах.
Он как-то шипяще дохнул, и сквозь первобытную черноту вмиг пробилось багровое свечение.
А дальше - Лука видел такое впервые - длинный, чуть загнутый коготь его мизинца принялся метко и быстро цеплять из коробочки смуглые кристаллы ладана и, бесстрашно щёлкая о стенки кадила, ронять их - один за другим - по краям розовеющего пекла.
Этот странный продолговатый ноготь летал туда-сюда, как хищная птица, сквозь нараставший дым.
Монах закончил за какие-то секунды, и Степан потащил дымящее кадило к дьякону, а тот передал его главному гостю.
Архиерей закадил во все стороны, звеня бубенцами и заволакивая алтарь густым клубящимся серебром.
- Исполаете деспота! - загремел грозовой раскат хора.
Лука слушал и смотрел, не видя и не слыша, погрузившись в поток случайных мыслей.
Он привык путешествовать внутри себя во время долгих служб.
Он понимал, что грешит, но утешался тем, что грех нестыдный и нестрашный, исповедовать который легко: "праздные помыслы на службе". Гораздо страшнее тот главный и тайный, справиться с которым не хватало сил. Тот, который делал бессмысленной эту службу и венчавшее её причастие.
- Дикирий! Трикирий! Быстрее! Быстрее! - пронеслось по алтарю.
Пришло время чтения Евангелия, и сыновьям настоятеля по блату было доверено охранять огнями Слово Божье.
Выйдя из разных дверей, Лука и Тимоша со свечами над головами приблизились по солее к амвону, где на подставке аналоя перед дьяконом лежала распахнутая книга, окованная золотой медью.
Лука стоял в профиль к народу, стараясь не шевелиться, не раскачивать свечи и даже лицо держать неподвижным, хотя и скашивал глаза на книгу и поглядывал на брата, который тоже прикидывался истуканчиком.
Воск падал сверху и лизал руки. Сначала это горячо и больно, затем даже приятно: щекотная корочка. Бывало, от неосторожного качка воск лился на голову и мама потом его выстригала.
Лука смотрел на церковнославянские узоры на больших страницах, пока раскатистый голос вытягивал фразы высокими заоблачными пиками, чередуя с крутыми обрывами пауз.
Отрывок, который читал дьякон, начинался в книге киноварью - алой, длинной, красиво нарисованной буквой.
- И вшед к ней ангел рече: радуйся, благодатная… - возглашал он, раздуваемый своим сочным голосом, и ноздри его трепетали, и колыхалось пламя слева и справа, - Рече же Мариамь ко ангелу: како будет сие, идеже мужа не знаю? - дьякон при всей торжественной толщине голоса тончайше менял интонацию, становясь то девой, то её собеседником, то рассказчиком: И отвещав ангел рече ей: Дух святый найдет на тя… Рече же Мариамь: се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему… - Бездонный пятисекундный провал тишины, онемевший храм, взлёт над головами, к гулкому куполу, полному красок и солнечной дымки: И отиде от нея ааааангеееел…
Дьякон захлопнул Евангелие, звонко защёлкнул застёжки, и прошествовал в царские врата, обеими руками воздымая книгу на уровне бороды.