Знакомый Горького, Колчака и Дзержинского

*** Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга». *** «Всему Павлодару известно, кто ты такой! Тебя немедля расстреляют!» – говорили родственники, когда Всеволод Иванов вернулся в город после «колчаковского переворота» 1918-го. Писатель тогда состоял в Красной гвардии, так что для белых он был врагом. Однако игрой причудливых обстоятельств молодой человек стал работником типографии колчаковской газеты «Вперед». Более того, ему довелось лично познакомиться с легендарным адмиралом белого движения. Но потом он вновь стал своим среди красных… Похоже на элементы авантюрного романа, но для Всеволода Иванова это было его нелегкой судьбой, не столь уж диковинной по меркам тех лет. В 1915-м двадцатилетний Всеволод Иванов после скитаний факира пришел пешком из Челябинска в Курган и устроился наборщиком в типографию «Народной газеты». Взяли охотно: многие мужчины в то время оказались в окопах Первой мировой, а будущего писателя уберегла от фронта сильная близорукость. Вскоре появились первые рассказы. Местная газета «Приишимье» оценила их и стала один за другим публиковать. Вдохновленный успехом, начинающий автор отправил рассказ «На Иртыше» самому Максиму Горькому. И, как отмечал Иванов, «пришло чудо»: Горький благожелательно ответил ему, а впоследствии напечатал рассказ во «Втором сборнике пролетарских писателей». Наступил февраль 1917-го. Спустя годы Всеволод Иванов, вспоминая о том времени, писал: «Я плохо был подготовлен к политической деятельности… интересовался главным образом искусством, однако меня сразу же после февральской революции выдвинули на несколько “постов”: в Курганский комитет общественной безопасности, в городскую думу, в Совет рабочих и солдатских депутатов, в профессиональный союз печатников». Вряд ли он в одночасье превратился в видного революционного деятеля – просто образованных людей, сочувствующих переменам, в Кургане в ту пору оказалось немного. К тому же «посты» (кавычки самого Всеволода Вячеславовича) явно были второстепенными. Вскоре он был послан депутатом на Омскую конференцию печатников, где его неожиданно избрали секретарем Западно-Сибирского бюро рабочих печатного дела. Почему, за какие заслуги? Всеволод Иванов высказывал такое предположение: «Наверное, потому, что “писатель” и “ему пишет Горький”: делегатов на конференции было не более пятнадцати, и я, конечно, похвастался письмами Горького и читал делегатам свои рассказы». Подобные должности раздавались в ту пору для исполнения обязанностей на общественных началах, а потому, оставшись в Омске, Иванов работал наборщиком в эсеровской типографии «Земля и воля». Тогда же вступил и в Красную гвардию – во многом довольно формально. Об Октябрьской революции Иванов высказывался так: «Повышения заработной платы и уменьшения десятичасового рабочего дня мы добились еще до октябрьского переворота, так что как будто после Октября не свершилось ничего особенного. Мы жили по-прежнему бедно, по-прежнему в тех же лачугах и углах, что и раньше, по-прежнему ходили каждое утро на базар за картошкой, которая все дорожала и дорожала…». Тем не менее Всеволод Вячеславович со товарищи основал «Цех пролетарских писателей», и весной 1918-го, вскладчину купив бумагу, они выпустили первый номер газеты «Согры» (так в Западной Сибири именуется вырастающая на болоте поросль, насмешники же расшифровывали название как Союз омских графоманов ). Параллельно с этим он сочинил и даже самодеятельно поставил пьесу «Черный занавес», посвященную забастовке ткачей в вымышленном немецком городе. Спектакль провалился: на него почти никто не пришел, зато отзывы в прессе оказались разгромными. Это не остановило Иванова – следом появилась пьеса «Шаман Амо», в которой автору «хотелось показать пагубное действие религиозного суеверия». К новой постановке начинающему драматургу не удалось привлечь даже безработных актеров, а потому роль шамана исполнял он сам, а другие роли согласились играть соседи, квартировавшие в одном с ним доме: сомнительные молодые люди, спекулировавшие чем-то на толкучке, и черноусый сапожник, державшийся среди них за главного. Спектакль имел успех. Писатель взялся за третью пьесу, но работу прервала новость о приближении белых к Омску. Красногвардейцев мобилизовали, и уже через несколько дней Иванов принял свой первый бой в тридцати километрах от города. Многие из красных были убиты и ранены, пришлось отступить. В Омске писателя и его товарищей не стали бросать в новые бои, а перевели на караул в крепость. «Красногвардейцев посчитали отважными, но малоопытными бойцами» (Вс. Иванов). Белые вскоре взяли Омск – красногвардейцам пришлось скрываться. Писатель выбросил винтовку в Иртыш и поспешил в парикмахерскую, чтобы избавиться от длинных волос, доходивших до плеч по тогдашней революционной моде. После стрижки снял очки и, посчитав, что его теперь не узнают, легкомысленно вернулся на съемную квартиру. И там с удивлением обнаружил, что его сомнительные соседи оказались вовсе не теми, за кого себя выдавали: «На плечах их были погоны, а черноусый сапожник, разливавший им водку в рюмки, оказался полковником!» Белогвардейские шпионы тем не менее сочувственно отнеслись к писателю. «Вы что – полоумный? – гневно спросил его черноусый полковник, недавно игравший в пьесе Иванова. – Сейчас же убирайтесь отсюда! Вас же убьют». Писатель не знал, куда ему податься. И тогда полковник протянул ему записку для коменданта, чтобы тот выдал пропуск. Всеволод Вячеславович отправился к родственникам в Павлодар. Те испугались принимать у себя красногвардейца, но помогли достать лодку. Иванов переплыл Иртыш и устроился на Трех Островах, где некоторое время охотился и ловил рыбу. Затем рискнул отправиться в станицу Талицкую, где учительствовал его отец. Начиналось все благополучно: «Отца моего в Талицкой сильно уважали, – вспоминал писатель, – и поэтому то, что я служил в Красной гвардии, считалось как бы продолжением образования, которое в своих туманных и возвышенных целях давал мне отец. “Служил? Значит, так и надо. Вячеславу Алексеевичу виднее”, – говорили казаки». Однако произошел несчастный случай, о котором мы еще поговорим. Младший брат писателя Палладий, играя с заряженным ружьем Всеволода Вячеславовича, по неосторожности убил отца. Несмотря на наличие стороннего свидетеля, станичники оценили инцидент по-своему: сын-красногвардеец расправился с отцом-монархистом. Писателю в который раз пришлось бежать. После непродолжительных скитаний он вернулся в занятый колчаковцами Омск. Иванов поначалу решил, что «Омску не до него», однако вскоре столкнулся на улице с настроенным против красных журналистом Татариновым, который узнал его и поднял крик. Иванов, согласно его воспоминаниям, «слегка смазал Татаринова по красивому и потному лицу». Тем не менее этого «слегка» оказалось достаточно, чтобы противник упал в снег. Но вокруг уже толпились люди. Как бежать? «Я наклонился, как бы доставая из-за голенища нож, – вспоминал писатель, – толпа отхлынула. Татаринов опять упал. Я скрылся». Да, этот «очкарик» был не робкого десятка, иначе не выжить бы ему в гражданскую войну! После скандальной встречи оставаться в городе стало опасно. Иванов обратился за советом к другу Антону Сорокину, который «писал символические мелодрамы и жил странно, но в жизненных вопросах, особенно в тех, которые прямо не относились к нему, был реалистом». С его помощью писатель устроился в находящуюся в железнодорожных вагонах типографию колчаковской газеты «Вперед». Устроился вроде наборщиком («История моих книг» Иванова). Современные же исследователи утверждают, что Всеволод Вячеславович занят был другим: писал для белогвардейской газеты антисоветские статьи. Здраво рассуждая, в той ситуации вряд ли могло быть иначе. Тем более что правды – во всей ее полноте – не было ни за красными, ни за белыми. Тогда не было… и через сто с лишним лет мы все не можем ее найти. Наш народ и теперь остается разделенным той далекой гражданской... увы, не завершившейся до сих пор. Так или иначе, но в крутых поворотах биографии Всеволода Иванова нет чего-то необычного для тех времен. Достаточно сказать, что ту походную типографию Колчака возглавлял полковник Василий Григорьевич Янчевецкий, известный нам как советский писатель Василий Ян. Еще интереснее то, что за романы «Чингиз-хан» и «Батый» ему, бывшему белогвардейскому полковнику, в 1941-м была присуждена Сталинская премия. В период работы в омской типографии писателю довелось познакомиться и с Колчаком. Неугомонный Антон Сорокин организовал известный тогдашнему Омску литературный салон, и однажды туда наведался сам Колчак с возлюбленной – Анной Тимиревой. Сын писателя вспоминал: «Сорокин знакомит Колчака с отцом: “Вот это писатель молодой Иванов, первая вещь его напечатана Горьким”. Колчак смотрит на него и говорит: “Да, Горький – талантливый человек. Но возьмем Петроград – повесим. И Блока повесим”». Рассказывая об отце, Вячеслав Всеволодович утверждал: «На самом деле он в гражданскую войну явно участвовал вначале на стороне красных, потом на стороне белых». То есть, возможно, был не только типографистом и журналистом, а еще и сражался за Колчака с оружием в руках. Могло ли так случиться? Сын писателя высказывается об этом весьма осторожно: «Типография, где работал отец, уехала с Колчаком и каким-то образом потом оказалась у красных. И в процессе вот этого передвижения был случай, когда на бронепоезд напали партизаны, поэтому все-таки есть доля вероятия, что отец действительно был в это время на стороне белых, внутри бронепоезда. “Бронепоезд 14–69” – знаменитое произведение советской литературы, но не исключено, что, может быть, реальный сюжет – противоположен». Если поверить версии сына писателя, станет понятней, почему с такой человеческой теплотой показан капитан Незеласов, обороняющий белогвардейский поезд от красных. Успех же повести и пьесы объясняется, на мой взгляд, как раз тем, что противоборствующие герои в них выведены не картонными, а живыми. Автор глубоко прочувствовал их переживания, побывав как на той, так и на другой стороне. Вячеслав Иванов рассказывает, как его отец после разгрома Колчака чудом избежал гибели: «В день, когда ему грозил расстрел, его увидел один товарищ и подтвердил, что они вместе были у красных в 1918-м». Однако метания писателя были обусловлены переменчивым духом времени, никак не корыстью. В 1921-м Всеволод Иванов приехал в Петроград в дохе из медведя, не имея даже штанов. Константин Федин, входивший в объединение молодых писателей «Серапионовы братья» сказал тогда Иванову: «Слушай, я видел, что у тебя там ничего нет. У меня есть две пары штанов. Одни я ношу, я тебе подарю вторые». Впрочем, писательская бедность причудливо сочеталась тогда с вниманием новых сильных мира сего. Тот же Дзержинский уверял Иванова, что дорожит им, и обещал это доказать. Через несколько дней в дверь к писателю позвонил посыльный ЧК с большим пакетом и запиской от Железного Феликса : «Я сказал, что покажу вам, что мы к вам очень хорошо относимся. Посылаю все доносы на вас, полученные за последние полгода». Доносов оказалось немало. Вячеслав Всеволодович вспоминал: «Отец говорил, что он их все бросил в печку, пока этот не ушел. Ну вот это характер, да? Но я думаю, что отчасти он и себя берег, потому что понимал, а может, даже и знал, что там будет какое-то количество хорошо знакомых ему людей». Вот какова эпоха, что выковывала характер Всеволода Иванова. И если в чем-то он был не идеален, нам ли его судить?