"Запечатленный ангел": Никита Рачейсков, иконописец, воспетый Лесковым

Вот что писал сам Лесков в 1886 году, после смерти мастера, в статье "О художном муже Никите и совоспитанных ему": "Никита Рачейсков был "изограф", то есть иконописец в древнем русском стиле. После знаменитого московского мастера Силачева, который тоже умер, Никита Рачейсков по справедливости мог считаться одним из самых лучших мастеров по изографскому искусству. Особенно он был искусен в миниатюре, которую исполнял своими огромными и грубыми на вид ручищами удивительно нежно и тонко, как китаец. В этом роде я не видал и не знал равного ему мастера в России… По выходе в свет моего рождественского рассказа "Запечатленный ангел" (который был весь сочинен в жаркой и душной мастерской у Никиты) он имел много заказов ангела". Биографы писателя упоминали, что именно Рачейсков стал одним из прототипов героя и другого великого творения Лескова – "Очарованный странник". Меня сразу заинтересовала фамилия иконописца. Или, как тогда говорили, прозвище. Поискал в Сети произведения изографа. И сразу наткнулся на знаменитый узор, который так любили применять сызранские иконописцы. И по которому многие и сейчас узнают иконы, писанные в Сызрани. Оказалось, что о Никите Рачейскове известно не так уж мало. О нём не раз рассказывали и сам писатель, и его сын. Андрей Лесков оставил такой портрет мастера. "Жил-был во граде святого Петра "художный муж" Никита Савостьянович Рачейсков, он же Савватиев или Саверьянович Рачейский. Одно из этих отчеств, как и редкое простосердие сего мужа, пришлись впору великому землепроходцу российскому – "очарованному страннику", Ивану Северьяновичу Флягину, он же и Голован. Откуда повелось знакомство "изографа" с писателем, не умею сказать, но помню его с самых детских лет моих. Обитал этот служитель хитрого искусства в одной из самых неприглядных в то время улиц столицы с подходившим к ее достоинствам названием – Болотная, ныне Коломенская. В приземистом двухэтажном каменном доме под номером восемь (как и сейчас), когда-то крашенном охрой, в низку, вровень с тротуаром, находилась незатейливая его мастерская в два окна на улицу. Здесь он и "таланствовал", и почивал, и вообще вел простодушное холостое житие свое. Дом принадлежал староверу Дмитриеву. В нем же помещалась и филипповская раскольничья моленная. Зимой отец любил прокатиться на санках к Никите и всего чаще прихватывал, для компании, и меня. Мне эти поездки нравились, но иногда они уж очень затягивались в непонятных и неинтересных мне разговорах отца с редкостно благообразным искусником. Помню, что со свежего морозного воздуха дух, стоявший в его горнице, в первую минуту положительно ошибал. Сомневаюсь, чтобы он много уступал "потной спирали", в которой тульские мастера, с знаменитым Левшою во главе, "аглицкую" блоху подковывали. Сам Никита Савостьянович был стилен с головы до пят. Весь Строганова письма. Высок, фигурой суховат. В черном армячке почти до полу, застегнут под-душу, русские сапоги со скрипом. Картина! За работой в ситцевой рубахе, в серебряных очках, с кисточкой в несколько волосков в руке, весь внимание и благоговейная поглощенность в созидании деисусов, спасов, ангелов, "воев небесных" и многоразличных "во имя". Отец, бывало, как выйдет из саней, прямо к окну – и залюбуется на него через какую-то снизу подвешенную дырявую завесочку. Всего лучше была голова: лик постный, тихий, нос прямой и тонкий, темные волосы серебром тронуты и на прямой пробор в обе стороны положены; будто и строг, а взглядом благостен. Речь степенная, негромкая, немногословная, но внятная и в разуме растворенная. Во всем образе – духовен! Таким вспоминаю его, когда самому мне было уже под двадцать. Приходил неизменно по черному ходу. Без доклада и приглашения в комнату не шел, дожидаясь зова в кухне. В кабинете отцовском держался спокойно, с достоинством, своей огромной дланью жал руку дружески, но мягко. Многие, начиная с моего отца, дивились – как этакими ручищами иконописную мелкость выписать можно. А он простодушно отвечал: "Это пустяки! Разве персты мои могут мне на что-нибудь позволять или не позволять? Я им господин, а они мне слуги и повинуются". Когда он умер на побывке у отца в Самарской губернии, Лесков написал как бы некролог под выдержанным заглавием – "О художном муже Никите и о совоспитанных ему". Андрей и Николай Лесковы. Фото из очерка председателя Горловского городского совета ДНР Романа Конева "Занятные факты из истории пограничной службы" / dnr-news.ru Описание внешности иконописца очень кстати – как "сапожник без сапог", Никита Рачейсков не оставил потомкам собственного портрета. По крайней мере, таковой не попадается в открытых источниках. А вскоре мне попалось и клеймо на одной из икон, тоже указывающее на Самарскую губернию. Так вот и выходило, что все пути ведут в некое село Рачейку. Там будущий изограф родился, туда на склоне лет отправился проведать престарелого отца. Там и скончался в 1886 году. А ещё смутные упоминания о годах ученичества и скитаний. Вроде как учился иконописи в Самаре, работал в Москве. Вроде как скитался по России. Вроде как был старообрядцем беспоповского толка. Потом попалась ещё икона мастера. Вроде на сызранские не похожая, но с той же характерной "сызранской" рамочкой. Да и название Рачейка довольно редкое. По всему похоже, что знаменитый изограф был уроженцем именно Старой Рачейки под Сызранью. Там же, скорее всего, и обрёл покой. По возрасту Рачейсков был ровесником знаменитого проповедника Петра Леднёва, ставшего затем Павлом Прусским, и не менее известного в узких кругах иконописца Давида Попова (Порфирова). Не от этих ли знакомств и годы странствий, и фирменные "сызранские" рамочки? То, что Рачейский произошло от названия села Рачейка, думаю, совершенно очевидно. Так же, как и то, что фамилию эту носил уже отец изографа. Понятно, что прозвище по населённому пункту имеет смысл только за пределами этого самого населённого пункта. Именовать человека Рачейским в Рачейке – то же самое, что писать большими буквами "Сызрань" на склоне сызранского кремлёвского холма. В XIX веке таких дураков не было. Имеем выходца из села Рачейка. Старообрядца-беспоповца. Именно к этому толку принадлежал знаменитый изограф. Царские врата работы Никиты Рачейскова. Фото предоставлено Сергеем Зацаринным. В составленном в 1900 году Н.Бажановым "Статистическом описании соборов, монастырей, приходских и домовых церквей Симбирской епархии" довольно тщательно указывалось количество старообрядцев в том или ином селе, но в Старой Рачейке их не значилось вовсе. В соседних сёлах и деревнях – хоть по чуть-чуть, а в Старой Рачейке – как вымели. Оказалось, были у этого свои причины. Старая Рачейка (в ту пору просто Рачейка, Старой она станет после выселения в конце XVIII века части жителей в места к югу от Сызрани, где появится Новая Рачейка) входила в сызранскую вотчину Новодевичьего монастыря, где, кроме неё, было ещё село Костычи. Место очень бойкое. Прямо возле переправы через Волгу, где начиналась дорога на Яик. Переправа эта постоянно попадала в правительственные документы, ибо именно на неё приходилась значительная часть потока беглых, уходивших в Заволжье. Большинство которых составляли старообрядцы. Само село Костычи занимало очень важное место в этом старообрядческом тайном транзите. Отчего количество староверов там всегда было велико. Перебирались туда и рачейские. О чём свидетельствует и поныне фамилия Рачейсков в поглотившем Костычи городе Октябрьске. А в 1764 году монастырские имения были переданы удельному ведомству. Которому, помимо всего прочего, принадлежали обширные владения в сызранском Заволжье. Туда и устремилась основная масса старообрядцев из бывших монастырских вотчин Правобережья. Считается, что село Новые Костычи основали в основном выходцы из Старой Рачейки. Подтверждается это и наличием в тех краях и поныне всё той же фамилии Рачейсков. После образования Самарской губернии село Новые Костычи, оно же Обшаровка, было включено в состав Самарской губернии. В то время там существовала мощная община старообрядцев-федосеевцев, имевших тесные связи с московским Преображенским кладбищем, куда на обучение отправлялись многие жители села. Это не просто домыслы. Об этом писал в 1870 году в "Самарских епархиальных ведомостях" священник Василий Архангельский. Так что от моего предположения, что Никита Рачейсков был уроженцем села Старая Рачейка, не осталось камня на камне. Скорее всего, он бы уроженцем Левобережья уже во втором, а то и в третьем поколении. Кстати, священник Архангельский в своей статье сообщает ещё кое-что интересное, что может иметь отношение к судьбе нашего иконописца. Дело в том, что в 30-х годах XIX века в селе Новые Костычи появились старообрядцы поповского толка. И к 50-м годам большинство местных беспоповцев уже перешли в поповщину. Вероятно, это было связано с ликвидацией по соседству знаменитых Иргизских монастырей. Многие из тех, кто жил в них и при них вполне могли перебраться в Новые Костычи. Севастьян Рачейский, как мы помним, был беспоповцем. Может, именно поэтому он перебрался в Самару? Так что если бы мне пришлось делать ставки в пари о месте рождения Никиты Рачейскова, то я бы с вероятностью в 95 процентов поставил бы на Новые Костычи. 5 процентов остаётся на маленькие деревеньки по соседству. А вот с вопросом о том, где будущий изограф учился, всё гораздо интереснее. Здесь нам Сызрани и её столь прославившейся в последнее время иконописной школы никак не миновать. История эта началась с повестей Лескова "Запечатленный ангел" и "Очарованный странник". К Лескову она и возвращается. Дело в том, что будущий великий писатель обращался к теме старообрядчества ещё задолго до того, как явил миру искусного изографа Севастьяна. За десять лет до этого он написал в журнал "Библиотека для чтения" очерк "С людьми древлего благочестия", немалая часть которого посвящена иноку Павлу. Активному деятелю беспоповского направления федосеевского толка. Это был столь знаменитый впоследствии Павел Прусский, которого Лесков именует "сызранским философом". "Сызранскому философу" не повезло. В истории он остался прежде всего как православный миссионер. В те далёкие времена это было актуально, но теперь интересно лишь историкам с узкой специализацией. А в лесковском очерке инок Павел предстаёт ещё как величайший деятель раскола, будораживший умы сотен тысяч людей. Почему этот очерк и оказывается намного интереснее всех официальных биографий Павла Прусского? Вы помните, чем заканчивалась повесть "Запечатленный ангел"? Массовым переходом старообрядцев в лоно официального православия. Ещё при жизни автора такой финал многими признавался искусственным и надуманным. Таковым он кажется и сейчас, по прошествии почти полутора веков. Но по мне, был этот финал совсем не случаен и имел под своей основой реальные события. А именно: нашумевший переход в единоверие виднейшего деятеля раскола Павла Прусского. Это произошло в 1868 году, буквально за несколько лет до выхода "Запечатленного ангела". "Сызранский философ" не только вернулся в Россию и лоно официальной церкви. Он стал настоятелем на том самом Преображенском кладбище, откуда некогда вышел, с которым вёл идеологическую прю. Часть которого теперь под руководством отца Павла превратили в единоверческий монастырь. Так что тема перехода в православие была на момент написания повести весьма популярной. Особенно в среде старообрядцев. Икона кисти Никиты Рачейскова. Фото предоставлено Сергеем Зацаринным. Само собой, Лесков наверняка обсуждал её со своим другом Никитой Рачейсковым, частым гостем мастерской которого являлся. Вот только знал ли Павла Прусского, в миру Петра Леднёва, Никита Рачейсков? Они ведь были практически одногодки и почти земляки. Тем более, что в конце 1840-х оба вроде как пребывали в Москве при Преображенском кладбище? Остаётся только догадываться. Никаких сведений на этот счёт нет. Чего нельзя сказать о другом герое нашего повествования Давиде Васильевиче Попове. Он ведь тоже был ровесник Павла Прусского и Никиты Рачейскова. На склоне лет знаменитый миссионер, вспоминая свою сызранскую молодость, нашёл место и для своего первого наставника на тернистом пути старообрядского начётчика. У него юный Пётр Леднёв постигал азы многотрудного дела уловления душ. От него же перенял и столь проявившееся впоследствии критическое отношение к авторитетам: наставник юного Петра был поначалу приверженцем поповского толка, а затем перешёл в беспоповство. Звали наставника Иван Порфирович Попов. Давиду Васильевичу он приходился родным дядей. Потом я прочитал статью-некролог самого Лескова, посвящённую Рачейскову. И сразу обнаружил, что иконописец умер не в Самаре, как я считал, следуя пересказчикам, а на хуторе в Самарской губернии. А я-то думал, следы нужно искать в метрических книгах Самары. Теперь всё оказывается гораздо интереснее. Рачейсков – фамилия обшаровская. Она и по сей день там встречается. Корни идут из Старой Рачейки, которая до XIX века ещё не была старой. А Обшаровка всегда была очень тесно связана с Сызранью. Очень может быть, что и путь одного из самых знаменитых иконописцев позапрошлого века начинался именно здесь. Во всяком случае, в профессиональном плане. Во всяком случае по возрасту он совпадает с Давидом Поповым (Порфировым), первым известным иконописцем сызранской школы. Теперь, собственно, про хутор. Рачейсков умер в доме отца. А в окрестностях Обшаровки не так уж много хуторов. А уж такой, что мог быть указан в качестве обратного адреса в телеграмме в Петербург, так и вовсе один. Тогда он так и назывался Верхние Сызранские хутора. Даже имел собственный церковный приход. Сейчас это всё объединилось в село Бестужевка. Скорее всего, именно там и умер Рачейсков, там и похоронен. Родился, скорее всего, тоже там.