Тридцать лет без Иосифа Бродского

Последний на сегодня русский обладатель Нобелевской премии по литературе (1987 года) в наши дни вспоминается гораздо чаще не как поэт, мастер художественного слова и эссеистики о русских писателях, в том числе о своей "наставнице" Анне Ахматовой – а как политик. Особенно в России. Шведский биограф и исследователь творчества Бродского Бенгт Янгфельдт писал о нем в книге "Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском", что наш герой называл политику "самым нижним уровнем духовной жизни" , о чем и говорил в Нобелевской лекции. Ему было свойственно смотреть на политические процессы с экзистенциальной и исторической точки зрения – не из современности, а как будто из вневременности. Но, свидетельствует Янгфельдт, Бродский интересовался злободневностью, читал газеты и смотрел телевизор, чтобы быть в курсе происходящего в мире. Этому происходящему он давал собственные оценки и даже строил планы решения проблем. Развивал свой тезис опять же из Нобелевской лекции: "До тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства". Но при этом Бродский был убежден: писатель не должен посвящать себя и свое творчество политике напрямую, переходя на лозунги. Это губительно не только физически или карьерно (а уж о "возмездии" системы он знал многое!), но и духовно: перейдя на язык политики, рискуешь утратить собственный талант. Поэт должен бороться с системой не своими идеями, а своим языком, отличающимся в корне от языка государства, — сформулировал позицию Иосифа Александровича Янгфельдт. Фото: скриншот из передачи Первого канала. При этом биограф не скрывает, что и в "западной" половине своего бытия Бродский порой оказывался замешан в острые политические вопросы. Именно он помог скрываться в США "невозвращенцу" Александру Годунову, танцовщику Большого театра, бежавшему с американских гастролей в 1979 году, а затем способствовал его "социализации" и выступал для него переводчиком в беседах с иммиграционной службой. В 1980 году в призывал к бойкоту Московской олимпиады и критиковал ввод советских войск в Афганистан. В 1993-м раскритиковал пассивную, на его взгляд, политику США в боснийской войне. То есть в своих политических взглядах Бродский не был "одномерен" и привержен одной стратегии или одному государству. Но в глазах россиян Бродский в последние (уже довольно долгие) годы обычно становится "козырем" в поддержку той или иной политики государства. Было время, когда он считался знаменем либеральной интеллигенции (хотя, полагаю, более именно слыл, а не являлся). А вот сегодня, к посмертному юбилею, публицист Егор Холмогоров размещает в своем Дзен-канале материл "Иосиф Бродский. Поэт Империи" , где всерьез отстаивает "имперскость" Бродского. С приведением соответствующих цитат. Писатель Михаил Гундарин, поделившись в своем телеграм-канале этой статьей, пишет: "Хорошая статья Егора Холмогорова про имперскость Бродского! В целом согласен. И, кстати, релокантов и либералов сегодня от Бродского прямо с души воротит. Он для них, натурально, "ватник". Ну и хорошо". Использую эти слова как свидетельство актуальной ситуации. Гундарин подкованнее меня в вопросах общественного мировоззрения. Возможно, и впрямь, отношение к Иосифу Бродскому радикально изменилось к 30-летию со дня его кончины. Мне ближе всего определение, данной литературоведом и публицистом Натальей Ивановой в интервью к 80-летию со дня рождения поэта и вынесенное в заголовок: "Иосиф Бродский был не политический поэт, а нонконформист" . Он гораздо шире всех "лагерей". А бытие его было воистину неконформным. Фото: wikimapia.org В 2011 году на Малой Охте в Санкт-Петербурге установили памятный знак Иосифу Бродскому на улице Стахановцев. Это двухметровый карельский гранитный валун с выбитыми строками из стихотворения "От окраины к центру": "Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок". Памятный камень поставлен во дворах, куда поэт в начале 1960-х приходил в гости к знакомой девушке, о чем и написал длинное стихотворение. Поразительно – оно создано в 1962 году, задолго до изгнания, а Бродский, так любящий Ленинград со всеми его фабрично-заводскими "достопримечательностями", уже констатирует, что "без отчизны остался". И как будто предчувствует раннюю свою, безвременную смерть… Но дело даже не в поэтических предвидениях – а именно в слове, в которое они облечены. И тридцать лет, и триста лет спустя эти строки, адресованные не существующему уже городу, останутся в русской поэзии как пример волнующих стансов. Политика еще не раз изменится, и из стихов нобелиата будут выискивать все новые цитаты в подтверждение той или иной теории. А почему? А потому, что над наследием Бродского время не властно. От окраины к центру Вот я вновь посетил эту местность любви, полуостров заводов, парадиз мастерских и аркадию фабрик, рай речных пароходов, я опять прошептал: вот я снова в младенческих ларах. Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок. Предо мною река распласталась под каменно-угольным дымом, за спиною трамвай прогремел на мосту невредимом, и кирпичных оград просветлела внезапно угрюмость. Добрый день, вот мы встретились, бедная юность. Джаз предместий приветствует нас, слышишь трубы предместий, золотой диксиленд в черных кепках прекрасный, прелестный, не душа и не плоть — чья-то тень над родным патефоном, словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном. В ярко-красном кашне и в плаще в подворотнях, в парадных ты стоишь на виду на мосту возле лет безвозвратных, прижимая к лицу недопитый стакан лимонада, и ревет позади дорогая труба комбината. Добрый день. Ну и встреча у нас. До чего ты бесплотна: рядом новый закат гонит вдаль огневые полотна. До чего ты бедна. Столько лет, а промчались напрасно. Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна. По замерзшим холмам молчаливо несутся борзые, среди красных болот возникают гудки поездные, на пустое шоссе, пропадая в дыму редколесья, вылетают такси, и осины глядят в поднебесье. Это наша зима. Современный фонарь смотрит мертвенным оком, предо мною горят ослепительно тысячи окон. Возвышаю свой крик, чтоб с домами ему не столкнуться: это наша зима все не может обратно вернуться. Не до смерти ли, нет, мы ее не найдем, не находим. От рожденья на свет ежедневно куда-то уходим, словно кто-то вдали в новостройках прекрасно играет. Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает. Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою. Как легко нам дышать, оттого, что подобно растенью в чьей-то жизни чужой мы становимся светом и тенью или больше того — оттого, что мы все потеряем, отбегая навек, мы становимся смертью и раем. Вот я вновь прохожу в том же светлом раю — с остановки налево, предо мною бежит, закрываясь ладонями, новая Ева, ярко-красный Адам вдалеке появляется в арках, невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах. Как стремительна жизнь в черно-белом раю новостроек. Обвивается змей, и безмолвствует небо героик, ледяная гора неподвижно блестит у фонтана, вьется утренний снег, и машины летят неустанно. Неужели не я, освещенный тремя фонарями, столько лет в темноте по осколкам бежал пустырями, и сиянье небес у подъемного крана клубилось? Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось. Кто-то новый царит, безымянный, прекрасный, всесильный, над отчизной горит, разливается свет темно-синий, и в глазах у борзых шелестят фонари — по цветочку, кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку. Значит, нету разлук. Значит, зря мы просили прощенья у своих мертвецов. Значит, нет для зимы возвращенья. Остается одно: по земле проходить бестревожно. Невозможно отстать. Обгонять — только это возможно. То, куда мы спешим, этот ад или райское место, или попросту мрак, темнота, это все неизвестно, дорогая страна, постоянный предмет воспеванья, не любовь ли она? Нет, она не имеет названья. Это — вечная жизнь: поразительный мост, неумолчное слово, проплыванье баржи, оживленье любви, убиванье былого, пароходов огни и сиянье витрин, звон трамваев далеких, плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких. Поздравляю себя с этой ранней находкой, с тобою, поздравляю себя с удивительно горькой судьбою, с этой вечной рекой, с этим небом в прекрасных осинах, с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов. Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник, совершенно один, ты кричишь о себе напоследок: никого не узнал, обознался, забыл, обманулся, слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся. Слава Богу, чужой. Никого я здесь не обвиняю. Ничего не узнать. Я иду, тороплюсь, обгоняю. Как легко мне теперь, оттого, что ни с кем не расстался. Слава Богу, что я на земле без отчизны остался. Поздравляю себя! Сколько лет проживу, ничего мне не надо. Сколько лет проживу, сколько дам на стакан лимонада. Сколько раз я вернусь — но уже не вернусь — словно дом запираю, сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.