Тридцать лет назад мир осиротел: день, когда не стало Иосифа Бродского
Ровно тридцать лет назад на другой стороне земного шара, в Нью-Йорке, оборвалась жизнь Иосифа Бродского. Его прах обрел покой на погосте, находящемся на расстоянии 2300 километров от Васильевского острова, куда прийти умирать поэт был готов в знаменитых «Стансах». Но не преодоленное даже по смерти изгнание не тема нашей сегодняшней публикации. Вместо рассуждений о трагической судьбе лауреата Нобелевской премии по литературе мы попытались услышать отголосок страшного известия, которое обрушилось на русских поэтов, современников Бродского, в конце января 1996 года, и вспомнить последовавшие за трагедией события.
В памятный день нашими собеседниками выступили Евгений Рейн, ныне живущий классик русской поэзии, переводчик, эссеист, в 1960-х — один из «ахматовских сирот» наряду с Иосифом Александровичем; литературный критик, заслуженный профессор МГУ имени М.В.Ломоносова, профессор кафедры критики факультета журналистики Владимир Новиков, а также Виктор Куллэ, поэт, переводчик, издатель одного из первых поэтических сборников Бродского в России.
— 29 декабря 1995 года Иосиф позвонил и поздравил меня с днем рождения. Мне стукнуло 60. Звонок был ожидаем, поскольку это происходило каждый год — всё как всегда. На мой вопрос о самочувствии Бродский ответил, что дату очередной операции он пока передвинул. Врачи рекомендовали проводить ее немедленно, но он решил отложить на весну. Иосиф, видимо, не мог решиться на операцию, поскольку каждая последующая оказывалась все более сложной и рискованной по сравнению с предыдущей.
Мы еще немного поговорили, я пытался убедить его, что медицина на месте не стоит и что, может быть, откладывать не стоит. Но переубедить не смог. Мы поздравили друг друга с наступающим Новым годом. Спустя неделю, 7 января, я позвонил в Нью-Йорк и поздравил Иосифа с русским Рождеством. Думаю, не нужно пояснять, что для Бродского Рождество имело особое значение и стало бесконечным источником замечательных стихов. Голос у него был бодрый, и ничто не предвещало... А поздно вечером 29 января раздался звонок, и Люда Штерн (Людмила Яковлевна Штерн, писательница, биограф и друг нобелиата, — И.В.) сообщила, что Иосиф умер. Еще через полчаса с этим же известием позвонил Сергей Гандлевский (поэт, участник поэтической группы «Московское время». — И.В.). Так мы всё и узнали.
Через день мы с женой вылетели в Нью-Йорк — прощание прошло в Гринвич-Виллидж. Временно Бродский был оставлен в склепе на кладбище Тринити-плейс на Риверсайд, а спустя полгода он нашел вечное пристанище на кладбище Сан-Микеле в Венеции.
— Трагический шок — таково было первое ощущение. Смерть неожиданная и преждевременная. В пятьдесят лет ушли из жизни Заболоцкий, Трифонов… Весть пришла ко мне по медийным каналам. Тогда я помимо преподавания работал в «Общей газете». Стали готовить мемориальную полосу. Связался с Олегом Чухонцевым (тогдашним завотделом поэзии в «Новом мире») — там готовилась подборка Бродского. Получил машинопись, где в глаза сразу бросился стихотворный «Памятник», названный словами Горация: «Ere perennius». Поправил ошибку в первом слове - «Aere perennius», и наша газетная публикация оказалась первой.
«Век скоро кончится, но раньше кончусь я…» Бродский завершил двухвековую традицию русского поэтического индивидуализма и эстетизма. Зарядившись от него «самостью», стоит искать новые пути. Обретать демократическую контактность. Не обожествлять язык, а сотрудничать с ним на равных…
— В тот день мне позвонил Денис Новиков, который активнее общался с людьми за границей, чем я. Он первым узнал в Москве о смерти Бродского.
От этого известия возникло ощущение дикого шока, обиды и несправедливости — все же знали, что хотели поставить в очередь на пересадку сердца. И, честно говоря, он бы не умер, если бы поставил себе хотя бы кардиостимулятор. Но сработал «русский авось»: зачем что-то делать, если через пару месяцев прооперируют.
Мы не разговаривали перед смертью как-то особливо, нельзя сказать, что дружили, скорее это было прагматичное общение издателя и автора.
После случившегося Энн Шеллберг, исполнитель завещания Иосифа, и его вдова Мария Соццани-Бродская решали, кто будет описывать архив поэта. Прозвучала моя скромная фамилия, и я на какое-то время поехал в Америку, где, естественно, интересовался у людей, кто был с ним рядом в последние часы, как это происходило.
Вот что мне известно. Накануне в квартире на Пьерпонт-стрит, 22, состоялось что-то вроде ужина с дорогими людьми. Они же в то время хотели перебраться на другой берег Гудзона — возникла необходимость арендовать берлогу чуточку побольше, поскольку квартира была маленькой. В тот вечер приехали Саша Сумеркин, неофициальный секретарь И.Б., составивший последнюю книгу его стихов, и пианистка Елизавета Леонская.
Они благополучно провели время вместе, вкушали пищу, обсуждали какие-то дела. Гости ушли, а Иосифу на следующий день предстояло читать лекцию в Саут-Хэдли. Дорога туда на машине занимает четыре часа. Он попрощался с Марией, всех расцеловал и удалился на второй этаж. Судя по бумагам на столе, он подготовил то, что собирался изложить студентам, встал и упал, придавив телом дверь.
Медики говорили мне, что это была «смерть праведника», когда человек даже не успевает испугаться от того, что умирает: только что был — и его не стало. Я не смею об этом судить, но легкая смерть является подарком Господа.
Первый вечер памяти Бродского в Москве — так получилось, потому что я устраивал вечера поэзии в Политехническом музее — проводил я. Занимаясь подготовкой, я многих обзванивал, и Ахмадулина предложила: «Позвони Васе Аксенову!». Как? Почему? Они же всю жизнь воевали друг с другом! Но Белла Ахатовна сказала: «После известия о смерти Бродского Аксенов сутки сидит и плачет».
Созвонились. Аксенов примчался. После вечера, когда мы сидели, поминали в малом кругу, он произнес: «Господи, спасибо, что ты дал мне закрыть эту историю». Для меня это было несказанной болью.