Лев Симкин: Желание перелицовывать старые пьесы приобретает характер синдрома

"Смотришь и видишь - гнусят на диване тети Мани да дяди Вани. А нас не интересуют ни дяди, ни тети, - теть и дядь и дома найдете". Сто лет назад, во времена Маяковского, может, и не интересовали, а нынче - очень даже интересуют, в одной только Москве "Дядя Ваня" идет аж в шести театрах.

И еще просто "Дядя" в Московском ТЮЗе, поставленный Петром Шерешевским по мотивам чеховской пьесы. Мотивы эти, как чистосердечно признался режиссер в одном из интервью, ему "напели" его же актеры, вместе с которыми во время репетиций и был "сочинен" спектакль.

Начинается "Дядя" с приквела чеховского сюжета - поминок по первой жене профессора Серебрякова. Идет неспешный застольный разговор - дядя Ваня сообщает присутствующим, как "в детстве не смог выйти из туалета: ручка сломалась", его сестра Маша (у Чехова отсутствующая) - забыла отключить кипятильник, а присутствующая там же Елена Андреевна - "в детстве села не в тот автобус и приехала не туда".

Не могу сказать, что меня сильно заинтересовали эти разговоры, ну да не все же об умном говорить. Впрочем, как вскоре выяснилось, в процессе репетиций придумалось кое-что покруче. Посреди своего тоста Елена Андреевна, на тот момент любовница профессора, переодевается в белое платье с фатой, и поминки стремительно превращаются в свадьбу. Так что я не сильно удивился, когда дядя Ваня застрелил Серебрякова (у Чехова он стрелял, да не попал). Это ведь из-за него дядя Ваня не стал Шопенгауэром, а также Гришей Перельманом, вместе с которым учился в одной институтской группе. Пришлось ему уйти в бизнес и торговать помповыми насосами, чтобы кормить профессора и его дочь.

Ну не вполне по Чехову, подумал я, но от него не убудет, синие тома с его пьесами мирно стоят на книжной полке, а звучащие в них "мотивы" все слышат по-разному. Но потом началось уж вовсе не вообразимое - на большом экране показали отрывок из фильма Джима Джармуша "Мертвые не умирают". До того на него проецировалось все происходящее, включая лица исполнителей крупным планом, так что смотреть на сцену особого смысла не было. К тому же с краев ее загораживали двое молодых людей за столиками с видеоаппаратурой. Зрителям первых рядов приходилось задирать голову, и в какой-то момент я подумал, что если бы поставить дополнительный экран в театральный буфет, то впечатления были бы те же, а удовольствия - больше.

Зачем нам показали полицейских, стрелявших в оживших мертвецов, стало понятно чуть позже, когда убитый Серебряков с окровавленной головой вернулся к столу ("мертвые не умирают") и принялся рассуждать про тех, которые будут жить через сто, двести лет после нас. Коллективный автор "Дяди" вложил ему в уста слова Астрова, похоже, назло всем - мол, мы, отдав концы, не умираем насовсем. Не желая от него отставать, дядя Ваня кратко пересказал Второй закон термодинамики и биографию композитора Моисея Вайнберга, после чего зазвучала тревожная музыка упомянутого композитора. Словом, чего только в этом спектакле не понапихано, как сказано в "Покровских воротах" применительно к Хоботову, который, в свою очередь, по примеру дяди Вани сокрушался, что не стал Шопенгауэром.

А может, все это было придумано для того лишь, чтобы обрамить бытовые истории "про дядь и теть" так называемыми аллюзиями? В расчете на тех зрителей, "кто понимает" и ловит на лету намеки на грядущий апокалипсис и развал мира, начинающийся с семейных войн. Иначе зачем было повторять то, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно?

...Как учил Немирович-Данченко, режиссер должен умереть в актере. Драматург же, похоже, никому ничего не должен. Тем более если он давно умер. И ему никто ничего не должен, режиссер - сам себе драматург.

Вероятно, старье берут не от хорошей жизни - с новыми авторами всегда есть риск попасть куда-то не туда. И тем не менее навязчивое желание перелицовывать старые пьесы постепенно приобретает характер какого-то синдрома. "Перелицовка" - это слово из лексикона наших бабушек и прабабушек. Многие в силу юных лет не помнят, чем перелицованное пальто или костюм отличались от тех, какими были изначально. Вроде бы никакой разницы. Но нет, разница была, и немалая, - при перелицовке пиджака наружный карман оказывался не слева, а справа, да и с пуговицами что-то такое было не на ту сторону. Вот и перекраивая что-либо по своему усмотрению, рискуешь, что хлястик окажется не там, где ему надлежит быть.

Речь вовсе не о новых пьесах, основанных на старых сюжетах, такое было, есть и будет. Перелицовка - это когда под именем классика его же переиначивают, ставя замысел с ног на голову.

Не могу сказать, что люблю, когда на сцене тупо повторяют старый текст, строго следуя за каждой буквой. Мне это обрыдло еще со школьных лет, когда нас всем классом водили в Малый на Островского. По счастью, я еще застал режиссеров, которые ничего (ну или почти ничего) в классических текстах не меняя, умели находить там свежие смыслы. "Традиционное новаторство" Товстоногова и Эфроса, постановки Гинкаса и Яновской, до сих пор стоящие в репертуаре МТЮЗа, возглавляемого ныне (наряду с еще одним театром) Петром Шерешевским. По плодовитости, правда, никто из вышеупомянутых не идет с ним ни в какое сравнение. Только за последние пару лет Шерешевский посягнул, так сказать, на Пушкина и Лермонтова, Шиллера и Ибсена, ну и само собой на Вильяма, понимаете, нашего Шекспира.

Могут, конечно, сказать: не нравится "перелицованный театр" - не ходите в него. Да другого-то нынче нет. Так вовсе в театр не ходите.

Тем не менее будучи в Санкт-Петербурге, купил билеты на "Чайку" в постановке Льва Додина в Малом драматическом театре, и она, представьте, оказалась не "перелицованной", вернув мне веру в театральное человечество.

Начну с конца - с состоявшейся после спектакля встречи с участвовавшими в нем актерами. Разгримировавшиеся исполнители делились со зрителями своим видением чеховских персонажей, говорили об их прошлом и будущем, о том, каким оно могло бы быть. По сути, досочиняли пьесу, дополняя ее разными историями. Вот только ни одной из них в спектакле не было, все остались за кадром.

Пусть постановка и "по мотивам", но чеховский текст для постановщика, видимо, имел несколько большее значение. При том, что он его сильно подсократил, удалил трех действующих лиц, но оставил главное - "пять пудов любви". Несчастной любви, о которой криком подстреленной чайки в тот или иной момент кричат почти все персонажи.

Эта постановка ничуть не менее современна, нежели та, с которой я начал. В ней нисколько не меньше условностей. Все действующие лица присутствуют на сцене одновременно, обсуждают другого в его присутствии. Писатель Тригорин торопливо вносит в записную книжку услышанные диалоги, включая последнюю реплику Маши ("Константин Гаврилович застрелился"), и только потом исполняет ее просьбу увести Аркадину. Пусть погибнет мир, но торжествует искусство, о "новых формах" которого - "Чайка".

Не стану больше перечислять достоинства додинского спектакля, не для того я это пишу, чтобы столкнуть его с "Дядей" Шерешевского. Обе постановки, пусть одна из них мне не понравилась, сделаны талантливо. Актеры, кстати, и там и там играют превосходно, назову хотя бы Игоря Гордина, Викторию Верберг, Игоря Балалаева в Москве и Елизавету Боярскую, Сергея Курышева и Игоря Черневича в Санкт-Петербурге. И дело тут не в степени таланта постановщиков. Речь о другом. О том, что всякому постмодернистскому безобразию должно быть свое приличие. Эта нехитрая мысль и побудила меня (ни разу не критика, а просто зрителя, пусть и насмотренного), поделиться своими соображениями.