В Театре на Малой Ордынке прошли "Царским путем"

В Театре на Малой Ордынке проходят премьерные поэтические спектакли "Царский путь" - о царской семье, вступившей на путь страстотерпства.

Наверное, в России нет человека (будь он даже самых антимонархистских взглядов), который бы не видел какой-нибудь спектакль о предгибельной ссылке царской семьи. Сотканные обычно из писем и воспоминаний эти спектакли возвращают нам запоздалое и искупительное внимание к принявшему вид абсолютно частного, а на деле великому и святому, мученическому пути последнего государя и его семьи.

Мы смотрим эти спектакли не уставая, и "Царский путь" в театре на Малой Ордынке кажется естественно подхваченной эстафетой в неостанавливающемся разговоре об этом.

Нельзя сказать, чтобы режиссер Валентин Клементьев своим спектаклем вышел на что-то совсем неожиданное и поломал все традиции. Но здесь и ломать особо нечего - за тем, на что художник и зритель наводят лупу, - всем известные страшные документальные факты.

Но мотивы вглядывания в судьбы монархов, оборванных казнями и революциями, взрослые предчувствия и тонкие влюбленности детей, довленье чувства долга, почти естественное для царских особ, стихотворные молитвы, лирические вглядывания актеров в своих персонажей органично складывают этот спектакль словно по законам неисчезающей о них памяти.

Их путь был мученическим, но вообще изречение "пойти царским путем" означает путь срединный, без крайностей и шараханий. Этот путь часто рекомендуют верующим в церкви - не стирай в кровь колена в поклонах, но и не валяйся в постели до обеда, все делай в меру - выверенно и спокойно, иди "царским путем". И похоже, что в личном измерении этот путь для последнего царя скорее всего таким и был.

Глядя на фотографии, где царь пилит с дочерьми дрова, чистит снег, а при переезде в Екатеринбург полагает в письмах к кому-то, что новая власть зовет его посоветоваться в делах международной политики (в которой у него уж точно было больше опыта, чем у большевиков), понимаешь, что его душа в дни ссылок не была заражена истериками или сожжена пустыми тревогами. Из еды и одежды у царской семьи все было, монахини близлежащих монастырей брали на себя заботу об этом. И государь - отец и муж в своей семье - был ровен и спокоен в те дни, как и полагается мужчине.

В спектакле Театра на Малой Ордынке его играет режиссер спектакля Валентин Клементьев. Голос у него низкий, без бархатностей, высоких нот и переливов, голос военного офицера он контрастирует с другими голосами - повышенной тревожностью жены, и стойкими надеждами дочерей. Он подчеркивает в созданном им образе все мужские ноты личности, и от этого все становится строже и трагичнее.

А разговор о происшедшем одновременно необходимым и желанным, как молитва.

Но есть в этом спектакле один разрывающий все привычности ход.

На авансцене стоит священник. Не актер, играющий священника, а сам священник. Причем известный, узнаваемый, протоиерей Артемий Владимиров, завсегдатай телепередач "Спаса", человек со своей незабываемой манерой мысли и речи. Он начинает разговор со слов, что священнику запрещено появляться на сцене. Но он стоит на авансцене, и он не актер. А человек, рассуждающий вслух о судьбе царской семьи, о том, что произошло с ними и с нами, и о том, как это нас касается - здесь и сейчас. Он говорит, импровизируя, проговаривая какие-то самые важные для него мотивы, нащупывая их заново и, как я понимаю, не повторяясь из спектакля в спектакль.

Мои эмоции прошли извилистый путь от неприятия и несогласия с этим приемом к ощущению, что это самое интересное и важное в спектакле. Не проповедь в театре, но ищущее священническое слово в своей импровизационной ипостаси.

Отец Артемий, кстати, духовник Марфо-Мариинской обители, основанной родной сестрой последней императрицы, великой княгиней Елизаветой Федоровной (ее образ тоже появляется в спектакле). Из Театра на Малой Ордынке в обитель, стоящую неподалеку на Большой Ордынке, можно дойти пешком. И театру, и создателям спектакля материал для него явно диктовался и этим дивным местоположением.

Малая Ордынка - чудесный кусок старой Москвы. Двухэтажные особняки, высокие тополя, ощущение, что за угол только что свернул доктор Живаго. Но главное и очень редкое для столицы - здесь слышна тишина. Машина проедет, и устанавливается тишина, самокат прогремит, и снова тишина опускается на улицу. И спектакль в театре на этой безусловно московской улице тоже становится частью этой взыскательной тишины.