Партитура жизни Сергея Прокофьева

23 апреля 1891 года в Сонцовке появился на свет композитор Сергей Прокофьев, ставший классиком еще при жизни. Зачастую говорят о его трагической кончине, которая совпала с днем смерти Сталина, но в день его 135-летия хочется вспомнить о том, какой была жизнь Сергея Сергеевича, причем из первых уст, ведь композитор долгие годы вел дневники. Малоизвестные факты из литературной «партитуры» Сергея Прокофьева — в нашем материале.

23 ноября 1922 года Сергей Сергеевич оставляет в дневнике запись, во многом объясняющую появление этого уникального документа: «Если бы я был не композитором, я, вероятно, был бы писателем или поэтом». Слова — ключ к пониманию его не только композиторского, но и литературного дара, благодаря которому все три тома дневников стали увлекательным чтивом для его поклонников. Каждый день — как нота словесной партитуры большой и сложной симфонии жизни, где Сергей Сергеевич раскрывается с неожиданных для нас сторон.

3 октября 1907 года — Сереже Прокофьеву 16, он учится в Петербургской консерватории. Русский язык ему преподает Николай Васильевич Балаев, которого будущая звезда советской музыки именует «Балалаевым», объясняя это тем, что «он порядочная балалайка». Учитель дал студентам задание выучить по ролям третий акт «Горя от ума», Прокофьеву досталась роль Загорецкого, которую он, кстати, разучивал с удовольствием. Но позже книгу потерял:

«Сегодня меня класс утешил: мы, говорят, никто тоже не учили. Когда учитель стал вызывать, то многие отказались отвечать и он им поставил «двойки». Вдруг: Прокофьев! Я, разумеется, отказываться в пользу «двойки» не стал и храбро выступил. Но, на мое счастье (мне удивительно всегда и везде везет!), он возьми и спроси у меня старое: про Лютера и итальянских гуманистов. Я очень зело отвечал и получил, кажется, «5», а может, «4 с половиной». Удивительно! А книгу-то надо купить».

Годы учебы подарили Сергею Сергеевичу друзей. В кругу его общения был композитор Николай Мясковский, близкие отношения с которым складывались и в творческий дуэт, где они могли и рьяно друг друга покритиковать. Так, например, оказывается, что Николай Яковлевич был строг и беспощаден к сочинениям друга: «Это черт знает что такое! Какая-то опереточная музыка, да еще самой низкой пробы!» — так отзывается Мясковский о «Сонатинке до мажор» Прокофьева, который, впрочем, с другом согласен. Позже Сергей Сергеевич переделает сочинение, но друг все равно говорит о финале «Сонатинки» «дрянь». Сейчас, зная, что речь идет об авторе музыки к фильму «Александр Невский», балета «Ромео и Джульетта» и многих других шедевров, с трудом верится, что Мясковский и мы имеем в виду одного и того же Прокофьева.

То, что Сергей Сергеевич был известным денди, факт, всем хорошо знакомый, — не отыскать фотографии, где бы композитор был одет не с иголочки. Оказывается, он был еще и парфюмерным гурманом! В дневнике он пишет о том, как услышал на знакомой даме, Антонине Поповой, аромат и потребовал название — Guerlain Coty. Но в магазинах его ждало разочарование: приятельница то ли надула, то ли пошутила, но оба слова — названия парфюмерных фабрик. Композитор, славившийся своей настойчивостью, пошел к ней снова — не мог принять, что уловил ее в подлоге, и потребовал верное название парфюма. Итак, это действительно были духи парфюмерной фабрики Guerlain, а аромат — Cadine, который на самом деле пишется Kadine — композитор ошибается в названии парфюма снова, но на сей раз лишь в одной букве. Кстати, автор этой парфюмерной композиции — внук основателя бренда, Жак Герлен, и аромат по сути своей женский, цветочно-пудровый, с ирисом в своей основе, а также с нотками аниса, бергамота и другими; но композитору духи нравились настолько, что даже, когда мама преподнесла ему в подарок другой аромат, писал: «Мою Guerlain Cadine я ни на что не променяю».

Дневники зачастую отражают непарадные и очень человеческие стороны героев, то, что мы называем «жиза». И в читателях пробуждается неподдельный, даже детский интерес к личности. Возникают милые вопросы, например, боялся ли Сергей Прокофьев стоматологов? Порой композитор попросту протоколирует факты из своей жизни, не вдаваясь в подробности, оставляя загадки для своих биографов. Точного ответа на этот вопрос он не дает, и от заметок о походах к зубным докторам веет холодком, словно заморозка еще не отошла и отразилась и на дневниковых заметках. Например, 20 сентября 1907 года утро началось, видимо, не с кофе: «Пломбировал зубы. Заткнул два дупла». А дальше — новый абзац, посвященный учебным делам и заботам. И 6 лет спустя — снова поход к «пломбиру» пломбировать зубы», и снова запись наотмашь. Кстати, любопытно, что, как и сейчас, в начале прошлого столетия помощь стоматологов била по карману даже состоятельных людей. В марте 1913 года Сергей Сергеевич, судя по заметкам, плотно занимается зубами и несколько раз за месяц посещает доктора. Так, композитору пришлось оплатить счет в 34 рубля — более трех сотен тысяч в пересчете на наши деньги. Для сравнения: в те годы за 25 рублей можно было обзавестись фотоаппаратом «Кодак»… Так что стоматолог — роскошь и сейчас, и тогда, а современные цены на пломбы гуманнее.

Вряд ли композитор думал, что оставит очень значимый след в истории не только посредством своей гениальной музыки и дневников, а еще и как собиратель важных документов. 2 марта 1916 года Сергей Сергеевич пишет: «Я просил у Демчинского автограф, но он смутился (да, именно смутился) и обещал в следующий раз. А история «деревянной книги» такая. Летом, сидя с Элеонорой (Элеонора Дамская, арфистка, подруга композитора и его первая любовь. — М.Б.) в поезде на пути в Сестрорецк, мы сообразили, что если бы я собирал автографы великих и интересных людей, то я мог бы иметь замечательный альбом. Я решил, что одни фамилии или какие-нибудь изречения, из-за которых каждая знаменитость будет ломать голову — «Ах, что же ему, черт бы его драл, написать?», — отнюдь не интересны. А вот если бы их всех заставить ответить на один вопрос, это было бы замечательно; но какой вопрос? — изобретательность молчала. Так это заглохло. А теперь мне вопрос явился: что вы думаете о солнце? Прекрасно! Особенно при обнаружившемся у меня в последнее время тяготении к нему. И как все эти «кавалеры деревянной книги» будут застигнуты этим вопросом врасплох, но вместе с тем — какое поле для ответов!»

Так родилась «деревянная книга» — уникальный документ, созданный композитором и его друзьями, знакомыми и приятелями, которые позже составили свет отечественного искусства. Заказом на изготовление ее занималась Дамская. Запрос всех шокировал — две доски с переплетом из черной грубой кожи, с креплением гвоздями и железной застежкой, а бумага внутри должна быть великолепного качества. Браться за такие контрасты никто не хотел. А композитор считал странное сочетание «пикантным», учитывая драгоценность автографов внутри. Любопытен и выбор вопроса для «авторов» книги — позже творчество самого композитора коллеги, исследователи, критики и публика не раз окрестят «солнечным», «светлым», «теплым» — словом, их автор «солнечный гений», так назвала его биограф Марина Нестьева. Здесь же стоит вспомнить и место, где родился Сергей Прокофьев, — село Сонцовка. Случайно ли созвучие?

Кстати, в записи от 20 апреля 1918 года композитор фиксирует забавный случай солнечного поцелуя: «Когда я стал за [дирижерский] пульт, то из верхнего окна луч солнца упал мне на голову. У меня пошли лиловые круги в глазах, но мой поклон говорил, что это было приветствие солнца солнечной симфонии и мне. Об этом и автограф Черепнина в мою деревянную книгу». Среди других авторов записей в «деревянной книге» композитора — Бальмонт, Шаляпин, Стравинский, Бурлюк, Тэффи, Пришвин и многие другие.

Куда без любовных приключений? Летом 1911 года 20-летний Прокофьев вспоминает одно из своих свиданий. Фиксируем романтический рецепт идеального дня с девушкой так, чтобы его итогом было «целовались и нежничали очень».

- Поехать на пароходе, например, вверх по Неве, но одеться потеплее, иначе замерзнете, как Сергей Сергеевич со спутницей.

- Выйти где-нибудь в селе и пойти гулять.

- Обязательно преодолеть «невылазную грязь». Девушка, конечно, уже и замерзнет, и испачкается, но есть в этом что-то очаровательное.

- Тернистая дорога выведет в поле — постарайтесь найти такое место, чтобы там были и лес, и поля, и река. Прокофьев обнаружил подходящее место в Ивановском, что в направлении Шлиссельбурга, но не доезжая до него.

- Не забудьте предусмотреть закуски. Без них, кажется, ни поцеловаться, ни понежничать. Например, бутерброды, бананы и шоколад.

Есть годный лайфхак, как вернуть утраченный вкус к чему-либо. Прокофьев был из того редкого типа людей, что заслушивали «Кольцо нибелунга» Вагнера до дыр, — несколько лет у него с мамой был абонемент на этот цикл опер, и «в последние годы «Кольцо» надоело». Но когда композитор решил использовать свой абонемент для свидания, отношение к вагнеровскому шедевру изменилось: «Слушанье Вагнера для меня соединено с понятием о невероятной, зеленой скуке. Выкинуть бы половину, безжалостно урезать оперу — и тогда получился бы настоящий шедевр. Я давно не был на «Валькирии» и сегодня слушал ее с настоящим удовольствием; лучше всего, как всегда, оказалась вторая половина второго действия. Рог Хундинга за кулисами приводит меня в восторг. Что касается скучных мест, то их скрашивало соседство такой очаровательной особы, как Лидочка».

И, наконец, вишенка на торте, а если быть точнее — шоколадка. Взять хотя бы первый том дневников — сложно будет не заметить, что композитор, описывая стол, поход на свидание, ожидание где-нибудь в вокзальном кафе, неизменно отмечает присутствие или отсутствие шоколада. Судя по всему, это был и любимый десерт, и обожаемый напиток Сергея Сергеевича, потому что, когда шоколада в меню не оказывалось, он искренне негодовал: «Я не торопясь выпил на Николаевском вокзале кофе, предварительно выругавшись, что нету шоколаду».